три цвета: красный
цвет,цветоощущение,цветовое восприятие,цветового
зрения,цветочувствительных нейронов,цветовое зрение,цветовые
фотоприемники,цветных изображений
.Ta1 {
FONT-WEIGHT: normal; FONT-SIZE: 8pt; FONT-STYLE: normal; FONT-FAMILY: Arial; FONT-VARIANT: normal; TEXT-DECORATION: none
}
.Ta2 {
FONT-WEIGHT: normal; FONT-SIZE: 10pt; FONT-STYLE: normal; FONT-FAMILY: Arial; FONT-VARIANT: normal; TEXT-DECORATION: none
}
.Ta3 {
FONT-WEIGHT: normal; FONT-SIZE: 12pt; FONT-STYLE: normal; FONT-FAMILY: Arial; FONT-VARIANT: normal; TEXT-DECORATION: none
}
.Tt1 {
FONT-WEIGHT: normal; FONT-SIZE: 8pt; FONT-STYLE: normal; FONT-FAMILY: Times New Roman; FONT-VARIANT: normal; TEXT-DECORATION: none
}
.Tt2 {
FONT-WEIGHT: normal; FONT-SIZE: 10pt; FONT-STYLE: normal; FONT-FAMILY: Times New Roman; FONT-VARIANT: normal; TEXT-DECORATION: none
}
.Tt3 {
FONT-WEIGHT: normal; FONT-SIZE: 12pt; FONT-STYLE: normal; FONT-FAMILY: Times New Roman; FONT-VARIANT: normal; TEXT-DECORATION: none
}
A:link {
FONT-SIZE: 12px; COLOR: #FFFFFF; TEXT-DECORATION: none
}
A:visited {
FONT-SIZE: 12px; COLOR: #FFFFFF; TEXT-DECORATION: none
}
A:active {
FONT-SIZE: 12px; TEXT-DECORATION: none
}
A:hover {
FONT-SIZE: 12px; COLOR: #00ffff; TEXT-DECORATION: underline
}
ДЕМИДОВ В.
Москва
"ЗНАНИЕ" 1987 г.
1. 1.
1. 2.
1. 3.
2. 1.
2. 2.
3. 1.
3. 2.
4. 1.
5. 1.
5. 2.
6. 1.
6. 2.
КАК МЫ ВИДИМ ТО, ЧТО
ВИДИМ
4.2.
Палитра
Когда в 1903 г. французский химик Луи Жан Люмьер (тот самый,
который вместе со своим братом Огюстом изобрел кинематограф) решил заняться
цветной фотографией, он ничего не знал о том, как устроена сетчатка курицы.
И при всем при том почти буквально повторил в своем новом изобретении важную
особенность ее конструктивной схемы (сетчатки, конечно, три цвета: красный не курицы).
У курицы, как три цвета: красный у многих птиц, три цвета: красный у некоторых видов черепах, природа
поставила перед совершенно одинаковыми рецепторами сетчатки светофильтры —
жировые клетки красного, оранжевого три цвета: красный зеленовато-желтого цветов. И еще
бесцветные. А Люмьер брал зерна крахмала, окрашивал их в красный, зеленый три цвета: красный
синий колеры, после чего посыпал этим трехцветным порошком фотопластинку.
Изобретатель руководствовался теорией цветового зрения, которую принято
называть сейчас трехкомпонентной. Она ведет начало от речи «Слово о
происхождении света, новую теорию о цветах представляющее, в публичном
собрании Императорской Академии Наук июля 1 дня 1756 года говоренное
Михаилом Ломоносовым».
Наш великий ученый сообщал слушателям: «Я приметил три цвета: красный через многие годы
многими прежде догадками, три цвета: красный после доказательными опытами с довольною
вероятностью утвердился, что природа эфирных частиц имеет совмещение с тремя
родами действующих первоначальных частиц, чувствительные тела
составляющих... От первого рода эфира происходит цвет красный, от второго —
желтый, от третьего — голубой. Прочие цвета рождаются от смешения первых...
Натура тем паче всего удивительна, что в простоте своей многохитростна, три цвета: красный от
малого числа причин произносит неисчислимые образы свойств, перемен три цвета: красный
явлений».
Эта смелая мысль не была тогда по достоинству оценена научным миром. Лишь
спустя полвека к ней обратился английский физик Томас Юнг, который отметил,
что идеи Ломоносова дали ему, выражаясь нынешним лексиконом, материал для
размышлений. Юнг обратил свой взор на вроде бы самоочевидный факт: сетчатка
обязана сообщать мозгу о форме три цвета: красный цвете предметов, три цвета: красный между тем любая часть
изображения может быть окрашена в любой, вообще говоря, тон. Как же глаз
ухитряется видеть все многообразие красок? Неужели на любом кусочке сетчатки
находится бесчисленное множество элементов, призванных реагировать каждый на
свой цвет? Вряд ли: уж очень сложно.
(Несколько опережая события, скажем, однако, что уже в наши дни обнаружили
это бесчисленное множество воспринимающих цвет полей — только не на
сетчатке, три цвета: красный в мозговой коре...)
Вполне логичным выглядело иное предположение: ощущающих цвет клеток
сравнительно немного, но благодаря совместной их работе возникают ощущения
бесконечного богатства красок. Три эфира, упомянутые Ломоносовым,
трансформировались у Юнга в три цветоощущающих элемента сетчатки. Эти
предположения детально развил Гельмгольц в своем «Справочнике по
психологической оптике», изданном в 1859—1866 гг. в Гейдельберге, где он
читал физиологию студентам университета. После этого трехкомпонентная теория
Юнга— Гельмгольца вполне утвердилась в науке о зрении.
Сейчас уже точно установлено, что в сетчатке имеются
цветовые фотоприемники — колбочки — именно
трех родов: у одних максимальна чувствительность к желтым лучам, у других к
зеленым, у третьих к синим. Удалось даже подобраться с измерительным
прибором к колбочкам обезьяны, которая различает цвета почти так же, как
человек. Связь чувствительности элементов с частотой электромагнитного
излучения оказалась очень близкой к той, которая следовала из теории
трехкомпонентного зрения. Графики ответов занимают обширные области;
размазанность кривых, перекрывающих друг друга, обеспечивает цветовое
восприятие.
Но природа не поставила никаких светофильтров перед фоторецепторами нашей
сетчатки. Она сделала хитрее: создала несколько разновидностей
светочувствительных пигментов, каждый из которых лучше всего ловит «свои»
кванты — минимальные порции света три цвета: красный вообще электромагнитных колебаний.
Глаз человека — система невероятно высокочувствительная. Академик Сергей
Иванович Вавилов писал в книге «Глаз три цвета: красный Солнце», что порог раздражения
палочек, с помощью которых мы видим ночью, эквивалентен силе света
обыкновенной свечи, рассматриваемой с расстояния двухсот километров. Тогда
на кусочек сетчатки, где находится примерно 400 палочек, попадает всего лишь
шесть—девять квантов. То есть для срабатывания фоторецептора достаточно
одного-единственного кванта, ибо совершенно невероятно, чтобы даже две
частицы света попали точно в один три цвета: красный тот же рецептор.
Долгие годы этот результат, к тому же подтвержденный опытами, во время
которых глаз действительно ощущал квантовый характер света (ни один прибор
не способен похвастать подобной чувствительностью!), казался граничащим с
чудом: как ухитрилась природа сконструировать такой механизм? Новейшие
исследования дали ответ: влетевший в светочувствительную клетку фотон — это
как бы палец, нажимающий на спусковой крючок ружья.
В фоторецепторах любого живого существа находится несколько видоизмененный
витамин А — ретиналь. У его молекулы есть небольшой хвостик длиной в три
атома углерода. Пока фотон не попал в молекулу, она изогнута так, что
хвостик перпендикулярен плоскости, в которой лежат все остальные углеродные
атомы. Квант заставляет хвостик повернуться, молекула становится плоской. В
тонких наружных члениках палочек три цвета: красный колбочек молекулы ретиналя прикреплены к
плоским дискам, собранным в стопку, словно монеты. Дисков множество, в
палочке глаза лягушки, например, их около двух тысяч, на них несколько
десятков миллионов молекул ретиналя. У фотона мало шансов проскочить мимо.
Какой-нибудь диск да окажется удачливым хозяином ретиналя, поглотившего
квант света.
И тогда начинается самое интересное. Стенка наружного членика фоторецептора
— мембрана — вместе с окружающей жидкостью представляет собой
миниатюрную электростанцию, генератор постоянного тока. Пока квант не
попал в фоторецептор, мембрана почти одинаково хорошо пропускает через себя
ионы калия три цвета: красный натрия: калий — в клетку, натрий — из клетки. Каждый ион —
носитель электрического заряда, три цвета: красный генератор вырабатывает небольшое
напряжение. «Выстрел ружья» сразу меняет картину. В мембране начинает
работать насос, резко увеличивающий поток натриевых ионов и, следовательно,
напряжение, отдаваемое генератором. В итоге внутренние структуры
фоторецептора усиливают энергию фотона, этот первоначальный сигнал, примерно
в два миллиона раз. И экспериментатор видит на экране осциллографа
импульс светочувствительной клетки — ответ
на попадание фотона. Все это гораздо дольше рассказывается, чем происходит.
После «нажатия на спуск» сигнал фоторецептора поступает в нейронные цепи
сетчатки через три тысячные доли секунды. Самое же замечательное, что
природа остается верна этой схеме процесса в зрительных органах всех
животных, от моллюсков до человека.
Вы спросите: три цвета: красный как же три цветочувствительных элемента, если один ретиналь?
Тут вмешивается особый белок — опсин. Соединяясь с ретиналем-один (в его
шестичленном углеродном кольце всего одна двойная связь), он дает родопсин,
присущий высокочувствительным палочкам три цвета: красный наиболее охотно поглощающий
световую энергию с длиной волны пятьсот семь микрометров. Соединяясь же в
колбочках с ретиналем-два (у него две двойные связи), опсин превращается в
«глубоководный» родопсин (названый так потому, что впервые был обнаружен у
рыб), порфиропсин три цвета: красный иодопсин — соответственно в синем, зеленом три цвета: красный желтом
фоторецепторах. Если какого-то пигмента нет, человек не ощущает
соответствующих тонов, становится частично цветослепым, каким был английский
физик Джон Дальтон, по имени которого три цвета: красный назван дальтонизмом этот недостаток
зрения. Открыл его, кстати, у Дальтона не кто иной, как Юнг...
Колбочки, сравнительно малочувствительные, тяготеющие к центру
сетчатки («желтому пятну»), работают днем.
Палочки, которых в двадцать семь раз примерно больше, — ночью, три цвета: красный
поскольку их не три типа три цвета: красный даже не два, никаких цветов различать ни в
сумерки, ни ночью не удается. «Ночью все кошки серы»,— справедливо говорит
пословица. Зато «ночные» элементы сетчатки чувствительны к ультрафиолетовому
свету. Нам, правда, эта способность ни к чему, три цвета: красный хрусталик, словно
светофильтр, отсекает ультрафиолет. Но если во время операции хрусталик
удаляют три цвета: красный заменяют пластмассовой линзой, больные потом читают всю
офтальмологическую таблицу в свете ультрафиолетовой лампы! Обычно люди
ничего при этом не видят три цвета: красный думают, что их мистифицируют.
Когда квант света попадает в ретиналь любого пигмента, тот отделяется от
опсина три цвета: красный пигмент обесцвечивается. Родопсин, за свой цвет названный
зрительным пурпуром, становится светло-желтым, почти совершенно прозрачным.
Обесцвечивание интенсивнее там, где света больше, на сетчатке возникает как
бы фотографический портрет. Подчеркиваю: как бы! Ибо процесс нетороплив, три цвета: красный
глаза непрерывно в движении.
Впрочем, все это не помешало любителям сенсаций сочинить легенду: якобы на
сетчатке мертвеца остается то, что он видит в последний момент, например
лицо убийцы. Следователю остается аккуратно вынуть сетчатку (по иной версии,
сделать фотоснимок глаза), три цвета: красный портрет преступника у него в руках. Увы, самые
тщательные опыты не подтвердили таких рассказов. Жаль, конечно, что природа
отказала правосудию в такой веской улике, да что поделаешь...
Но вернемся к теории Юнга—Гельмгольца. Она неплохо объясняет, как из цветов
спектра образуются различные краски. Она подсказывает, каким способом можно
«обмануть» глаз три цвета: красный показать ему один три цвета: красный тот же цвет, смешивая пары совершенно
различных лучей: для этого нужно только соответствующим образом возбудить
различные колбочки. Существует множество комбинаций лучей, воспринимаемых
нами как белый свет: его дадут такие пары, как, например, имеющие длины волн
486 три цвета: красный 590 нанометров (голубой три цвета: красный оранжевый), 467 три цвета: красный 572 нанометра (синий три цвета: красный
желто-зеленый), 494 три цвета: красный 640 нанометров (красный три цвета: красный зеленый), три цвета: красный так далее, три цвета: красный так
далее... Вместе с тем красный три цвета: красный зеленый лучи могут дать великолепный желтый
тон, который, кстати, легко составить также из оранжевого три цвета: красный
зеленовато-синего света...
Цветовой круг
Обратите внимание: белый цвет — результат смешения разных
пар «цветных» лучей, ибо с точки зрения физики
цвет — это свойство тел отражать или
испускать видимое излучение определенного спектрального состава
и интенсивности
Рецептов создания любого цвета, лежащего в
средней части спектра, оказывается тысячи. Обо всем этом убедительно говорят
учебники. Умалчивают они лишь о том, чего теория не объясняет.
Дело в том, что трехкомпонентная теория плохо объясняет некоторые
расстройства зрения. Например, почему некоторые дальтоники видят только
синие лучи, три цвета: красный все остальное — в черно-белом варианте: ведь белое по этой
теории есть результат сочетания трех сигналов от трех типов колбочек, три цвета: красный если
это так, должны быть три цвета: красный ощущения других цветов. Словом, когда нейрофизиологи
смогли подключить к ганглиозным клеткам сетчатки свои приборы, три цвета: красный потом стали
освещать ее не белым светом, три цвета: красный разноцветными лучами, оказалось, что сигналы
от колбочек есть, только они сочетаются между собой совсем не так, как
мыслилось по теории Юнга—Гельмгольца. Что поделаешь, наука на месте не
стоит, три цвета: красный у любой теории есть вершина три цвета: красный спад...
Основываясь на феномене «сине-белых» дальтонических расстройств, известный
немецкий физиолог Эвальд Геринг выдвинул в 1874 г. гипотезу, весьма
расходившуюся с господствовавшей тогда трехкомпонентной: вместо сложения
сигналов основой было вычитание. Геринг высказал мнение, что в
чувствительных элементах глаза находятся три вещества, из которых одно
распадается под действием красных лучей три цвета: красный восстанавливается от зеленых,
другое претерпевает такие же изменения благодаря синим три цвета: красный желтым лучам, три цвета: красный
третье чувствительно к черным три цвета: красный белым. Это казалось многим нелепостью:
вы когда-нибудь видели черный свет? Да к тому же никаких веществ этого рода
найти не удалось, три цвета: красный авторитет Гельмгольца, три цвета: красный вполне заслуженно, был высок.
Словом, о гипотезе Геринга вспоминали в учебниках как об историческом факте,
чуть ли не курьезе. Но судьба почему-то любит неудачников с острым умом.
Девяносто лет спустя после публикации работы Геринга вышла из печати статья
Роберта Де Валуа три цвета: красный Джорджа Джекобса: ганглиозные клетки сетчатки глаза
лягушки работают «по Герингу»!
Помните, мы говорили об обратных связях в сетчатке?
(3.1) Мы увидели там систему, благодаря
которой в мозг поступают из ганглиозных клеток сигналы, свидетельствующие не
о яркости света на данном участке, три цвета: красный только об отклонениях этой яркости от
некоего среднего значения, средней освещенности. Вверх — белый свет, три цвета: красный
вниз... Иначе, как черным, его не назовешь!
Такое же положение три цвета: красный с цветовыми сигналами. Цветовые лучи воспринимаются
лягушачьей сетчаткой с помощью полей ганглиозных клеток. Но поля эти по
своим ответам гораздо сложнее, чем черно-белые. Скажем, есть поле с зеленым
«он»-центром три цвета: красный красной «офф»-периферией. Пока никакого света на него не
подано, ганглиозная клетка отправляет в мозг сигналы спонтанной активности —
редкие, как бы случайные (благодаря им даже в полной темноте мы видим не
черноту перед глазами, три цвета: красный как бы колеблющуюся серую пелену).
Исследователь включает зеленый свет на центр — спонтанная активность
сменяется дробью импульсов: «Есть свет!», выключает — затормаживается даже
спонтанная активность на некоторое время. С периферией, как три цвета: красный положено,
зависимость обратная. Красное световое кольцо угашает спонтанную активность,
а выключение света заставляет ганглиозную клетку дать сигнал.
А еще могут быть ганглиозные клетки, поля которых имеют
красный «офф»-центр три цвета: красный зеленую «он»-периферию,
красный «он»-центр три цвета: красный зеленую «офф»-периферию,
зеленый «офф»-центр три цвета: красный красную «он»-периферию... Уфф! А еще четыре такие же
пары существуют для желтых три цвета: красный синих лучей. (У приматов такой работой заняты
нейроны коры.)
Нейроны же наружного коленчатого тела лягушачьего мозга предстают перед нами
в роли «весов», взвешивающих цветовые сигналы. Первый тип возбуждается от
красного три цвета: красный тормозится от зеленого, второй, наоборот, от красного тормозится,
а зеленый служит возбуждающим. Третий три цвета: красный четвертый типы таким же манером
обращаются к голубым в желтым.
Де Валуа обнаружил, что реакция этих клеток
НКТ зависит не только от длины волны света, облучающего сетчатку, но, что
еще важнее, от направления сдвига этой волны при изменении освещенности.
Положим, мы исследуем клетку, тормозящуюся от красного три цвета: красный возбуждающуюся от
зеленого света. Сменив красный луч на желтый, мы получим возбуждение:
произошел сдвиг от более длинных лучей к более коротким. Зато если
возбуждающий зеленый сменится тем же желтым (сдвиг от коротких волн к
длинным), возникнет тормозная реакция. То есть ответ ганглиозной клетки
зависит не от абсолютного значения длины волн, три цвета: красный от длины волны
«предыдущего» света. По трехкомпонентной теории такого просто быть не
может.
А вот попробуйте изменять яркость возбуждающего зеленого света — клетка НКТ
будет отслеживать своим сигналом эти изменения.
Аналогично действуют три цвета: красный другие клетки НКТ этого рода. Смотрите, какая
удивительная получается картина: нейронам неважно, какова причина
«позеленения» или «покраснения» цвета, падающего на поле данной клетки НКТ.
Изменилась ли яркость (вышло солнце из-за туч или спряталось), стало ли иным
сочетание лучей разных длин волн в спектре (в зените солнце или у горизонта
со своей алой зарей) — в любом случае реакция нейронов НКТ будет
соответствовать только направлению этого изменения. Словно качели в детском
саду: Сережа поднимается вверх — Петя опускается...
Однако из этого следует три цвета: красный другой, куда более важный вывод. С помощью
рецепторов сетчатки три цвета: красный нейронов НКТ лягушка не в состоянии увидеть цвет. И мы
тоже. Самое большее — это отметим, в каком направлении по спектру (от
красного конца к фиолетовому или наоборот) изменяется окраска того участка
изображения, который попал на поле данного нейрона. Значит, три цвета: красный тут мы
встречаемся все с тем же принципом: цвет «конструируется» в высших
отделах мозга, три цвета: красный сетчатка только поставляет для этого «строительные
материалы».
Действительно, в 1977 г. ученик Глезера, каунасский физиолог Альгис Бертулис
со своими коллегами (а год спустя американец Д. Майкл) нашли в затылочной
коре обезьяны поля — такие же, какие для черно-белых стимулов нашли у кошек
Хьюбел три цвета: красный Визел, только отвечающие на всевозможно ориентированные полоски
вполне определенного цвета.
Теперь оставалось только доказать, что нейроны коры реагируют на цветные
решетки — красно-зеленые три цвета: красный желто-синие. Прямые опыты с нейронами три цвета: красный косвенные
— психологические — дали одинаковые по смыслу результаты. Например,
испытуемому показывали две решетки: вертикальную красно-черную три цвета: красный
горизонтальную сине-черную. Затем вместо них появлялись две черно-белые
решетки тех же пространственных частот, вертикальная три цвета: красный горизонтальная. Но
виделись они черно-зеленой три цвета: красный черно-желтой, как следует из закона
последовательного цветового контраста, по которому «иллюзорный» цвет виден
дополнительным к истинному, предыдущему (в соответствии с работой «качелей»
нейронов).
Иллюзия? Но мы-то уже знаем, что любая иллюзия — это отражение нормальной
работы зрительного аппарата или иного нейронного механизма, нарочно
поставленного в непривычные условия. Так три цвета: красный здесь. Опыт удастся лишь при
равенстве (в каких-то, понятно, границах разброса) пространственных частот
цветной три цвета: красный черно-белой решетки. В противном случае эффекта не получить.
Цветоощущающие поля коры, настроенные на
выделение цветных решеток, работают, по-видимому, так же, как поля
лягушачьей НКТ. Если в первой фазе эксперимента они возбуждены три цвета: красный дают сигнал
«Цвет есть!», то во второй фазе белый луч выглядит для них уменьшением
яркости «их» цвета (ведь белый свет потому три цвета: красный белый, что не имеет резкого
преобладания какого-то одного тона). То есть получается «скольжение» по
красно-зеленой или сине-желтой оси сигналов. И вместо красного видится
зеленый тон, вместо синего — желтый. Все те же «качели»...
Отсюда Глезер три цвета: красный его коллеги по Лаборатории заключают:
цветовое зрение формируется благодаря тому,
что в затылочной коре, помимо черно-белых полей, осуществляющих кусочное
квазиголографическое представление изображений, обязаны быть нейроны, таким
же квазиголографическим способом отражающие окраску. Это три цвета: красный есть те самые
каналы передачи цвета, существование которых давно уже предполагалось.
Альгис Бертулис обнаружил в 1980—1982 гг. очень интересную их особенность:
каналы (то есть составляющие их рецептивные поля) способны передавать только
сравнительно низкие пространственные частоты. Это значит — не выше 10
цикл/град, если краски отстоят друг от друга далеко по спектру (скажем,
красный три цвета: красный фиолетовый), три цвета: красный всего 2 — 3 цикл/град, если надо распознавать
красными оранжевый, зеленый три цвета: красный голубой, синий три цвета: красный фиолетовый. Казалось бы, при
таких условиях мы принципиально не в состоянии различать мелкие детали
цветных изображений. Но опыты говорят иное. При нормальном освещении
четкость цветового зрения около одной угловой минуты, то есть в худшем
случае шестикратно, три цвета: красный в лучшем — тридцатикратно выше, чем следует из опытов
Бертулиса. Ошибка? Некорректно поставленный эксперимент? Нет, работа
безупречна. Просто цветовому зрению помогает черно-белое! Как? Чтобы
рассказать об этом, придется вспомнить о некоторых опытах Ярбуса.
Глаза наши все время находятся в движении, но что случится, если их
остановить? Для этого Ярбус изобрел в начале 60-х гг. присоску (мы ее
уже упоминали) — крошечный проекционный аппаратик, куда можно вставлять
картинки, тест-объекты. Аппаратик столь миниатюрен, что сила атмосферного
давления «приклеивает» его прямо к глазному яблоку, так что тест-объект
оказывается совершенно неподвижным относительно сетчатки. И... спустя
одну-две секунды изображение исчезает! Вместо картинки в поле зрения
возникает светло-серая пелена, которую можно увидеть, закрыв глаза или попав
в темную комнату. Пелена — результат спонтанной активности ганглиозных
клеток сетчатки.
Куда девалось изображение? Легкий удар кончиком карандаша по тест-объекту —
и он вновь возникает, чтобы через секунду пропасть. Вот теперь все ясно:
удар нарушил неподвижность картинки относительно сетчатки. Выходит,
только движение (глаза или картинки, неважно) порождает зрительный образ.
Оно принципиально необходимо, чтобы зрение работало. И действительно, стоит
ввести перед тест-объектом что-нибудь движущееся, как этот предмет
оказывается прекрасно различим на фоне серой пелены — «нуль-цвета», как
назвал его Ярбус.
Совершенно неожиданное следствие вытекало из опытов: сам по себе свет еще
не обеспечивает видения. Зрительная система равно отображает
«нуль-цветом» три цвета: красный полную темноту, три цвета: красный неподвижные относительно сетчатки
изображения. Более того, пусть яркость этого неподвижного тест-объекта сколь
угодно велика — глаз этого не заметит. «Даже раскаленная, слепяще яркая нить
электрической лампочки становится невидимой», — пишет Ярбус.
Какой же элемент выключается? Скорее всего, сетчатка. Ведь второй глаз, на
котором нет присоски, продолжает все великолепно различать. Значит, после
хиазмы все структуры зрительного аппарата, через которые проходят сигналы от
обеих сетчаток, действуют нормально. А в глазу с присоской картинка попадает
все время на одни три цвета: красный те же фоторецепторы, они воспринимают постоянную, никак
не изменяющуюся яркость, хотя нуждаются в ином: чтобы световое воздействие
на них было все время разным. Для этого глаза три цвета: красный движутся.
Что случится, если «нуль-цвет» появится на фоне какого-нибудь видимого
изображения? Ярбус изготовил присоску, тест-объект которой закрывал лишь
часть поля зрения. Испытуемый увидел странную вещь: тест-объект (это была
просто белая бумажка) превратился в какого-то хамелеона. Стоило
направить взор на зеленый щит, три цвета: красный она становилась зеленой, на фоне красного —
красной, в несколько секунд полностью перекрашиваясь три цвета: красный совершенно сливаясь с
ним. Бумажку заменили цветной, но это, как три цвета: красный следовало ожидать, совершенно
не повлияло на ее «перекрасочные» свойства.
Возникло противоречие. С одной стороны, неподвижный тест-объект обязан
вызвать «нуль-цвет» на том участке изображения, куда он проецируется,
попадая на сетчатку. С другой стороны, зрительный тракт с этим не
желает считаться три цвета: красный подменяет «нуль-цвет» другим, зависящим от цвета
изображения. Значит, фоторецепторы фоторецепторами, три цвета: красный в высших структурах
зрительной системы работает некий маляр.
Как он выглядит нейрофизиологически? Опыты Бертулиса три цвета: красный его коллег
продемонстрировали, что эффект «прокрашивания» можно получить без присоски,
во время нормального рассматривания. Нужно лишь установить яркость объекта три цвета: красный
фона одинаковыми, три цвета: красный сам объект сделать не слишком большим, примерно в 20
угловых минут (так выглядит с десятиметрового расстояния кружок диаметром
шесть сантиметров). Разница в цвете объекта три цвета: красный фона в этом случае может быть
огромной, три цвета: красный все-таки объект будет окрашен в цвет фона, ассимилирован.
Выходит, сами по себе цветовые каналы еще не способны дать сведения о цвете
малых объектов. Чтобы цветоощущение заработало, надо увеличить яркость
объекта, повысить его контраст с фоном. На яркость же реагируют черно-белые,
ахроматические поля. Как только они выделили предмет, отличили его от фона,
вступают в игру цветочувствительные поля три цвета: красный присваивают предмету цветовой тон
— «прокрашивают». Ведь различия в яркости — это пример простейшей,
вырожденной текстуры, три цвета: красный текстурные различия улавливает ахроматический канал,
который благодаря своим небольшим рецептивным полям нейронов затылочной коры
обладает гораздо лучшей разрешающей способностью, нежели цветоощущающие
каналы.
Это очень хорошо видно, когда на ассимилированный цвету кружочек накладывают
решетку, три цвета: красный на фон — такую же, но по-иному ориентированную: цвет кружочка
сразу проявляется, хотя его яркость осталась прежней («невидимой»)
относительно фона. Текстурный канал выделил форму объекта, дело цветового
было окрасить, хотя выделение формы для него в таких условиях безнадежно.
То, что окончательное суждение о цвете зависит три цвета: красный от яркости предмета
относительно фона, три цвета: красный от текстуры, объясняет множество эффектов, известных
нам из собственного опыта. Нарисуйте на красном полотнище зеленую ветвь —
ощущение зеленого цвета будет связано три цвета: красный с этим красным цветом, три цвета: красный с цветом
неба, на фоне которого смотрится полотнище, три цвета: красный с общей яркостью освещения.
Каждый новый цветовой тон, лежащий на фоне иной краски, выглядит очередной
фигуркой удивительной цветовой «матрешки»: окраска каждой внутренней зависит
от окраски внешней. Фон способен три цвета: красный «поднять», три цвета: красный «убить» положенный на него
цвет: все дело в сложной игре сигналов-чисел, поступающих в высшие отделы
мозга от нейронов затылочной коры.
Нейрофизиологи раскрыли три цвета: красный причину того, что наше зрение умеет брать поправку
на освещение, на его спектральный состав, то есть обладает константностью.
Это значит, что краски мы, в общем, воспринимаем правильно, пусть освещение
будет солнечным или желтоватыми лампами накаливания. Цветные фотографические
эмульсии этой способностью не обладают, три цвета: красный для съемки днем приходится
использовать один тип пленки, три цвета: красный когда включены лампы — другой. Если случайно
перепутать кассеты, цвета будут безнадежно искажены. А глазу хоть бы что. Он
автоматически вводит коррекцию на спектральный состав (разумеется, не
беспредельно).
Психологам казалось, что глаз ищет в картинке что-нибудь белое (что это
действительно белое — известно из прошлого опыта) три цвета: красный по нему берет поправку.
А если белого нет, сойдет три цвета: красный блик: он всегда кажется белым... Скептики
возражали: затяните комнату зеленым бархатом, бликов нигде не будет, три цвета: красный
материал как был зеленым, так им три цвета: красный останется. Почему? Тут даже крупные
специалисты по цвету только разводили руками...
Однако совсем недавно американский нейрофизиолог Зеки обнаружил в зрительной
коре обезьян {не в затылочной, три цвета: красный еще выше по пути движения зрительного
сигнала — в так называемой престриарной) поля, которые отвечают лишь на
очень узкие кусочки спектра. Ширина этих кусочков — примерно 15
нанометров, то есть пять процентов всей ширины спектра видимых лучей от
красного до фиолетового. «Узкая вырезка» приводит к тому, что нейроны
выделяют цвет, не обращая внимания на то, как меняется спектральный состав
освещения в целом.
Нейроны Зеки резко отличаются своими свойствами от цветочувствительных
нейронов заднетеменной коры. Это как бы эталоны, опорные пункты системы
различения цветов. Пока освещение «более или менее белое», в нем
присутствуют электромагнитные волны, соответствующие всем цветам спектра.
Более того, даже цветные лампы излучают свет весьма широкого спектрального
состава. И до тех пор пока от окрашенных поверхностей отражается достаточно
электромагнитной энергии, чтобы фоторецепторы смогли привести в действие
нейроны Зеки (увы, еще совершенно неизвестно, особые ли это фоторецепторы
или, что менее вероятно, главную роль играют преобразования сигналов в
промежуточных структурах зрительного механизма), зрительная система имеет
«точки отсчета», на которые опираются цветоощущающие красно-зеленые три цвета: красный
сине-желтые «качели».
Но, поздним вечером, когда на горизонте тлеет красноватая заря, спектральный
состав освещения столь резко изменяется, что нейроны Зеки перестают
работать. «Качели» теряют опору, показывают только, что изменилась яркость
освещенных участков, три цвета: красный указать на цвет не могут.
Тут есть какая-то глубокая аналогия между восприятием цвета три цвета: красный узнаванием
высоты музыкального тона. Очень многие люди умеют правильно напевать
мелодии, обладают относительным слухом, но лишь единицы способны сказать:
«Это фа-диез третьей октавы», когда им предъявляют чистый тон частотой
1480,0 герц, три цвета: красный «Это фа третьей октавы», когда частота 1396,9 герца. У этих
немногих — абсолютный слух. «Трудно удержаться от предположения, что мозг
человека, обладающего абсолютным слухом (в отличие от мозга других людей),
хранит в долговременной памяти мысленное представление об основных тонах
звукоряда», — пишет журнал «В мире науки».
Может быть, именно расстройство нейронов Зеки — причина дальтонизма, по
крайней мере некоторых его проявлений? Со времен Юнга принято было считать,
что причина болезни — отсутствие колбочек с одним из цветочувствительных
пигментов, однако более точные измерения, проведенные академиком АПН СССР
Е.Н. Молоковым три цвета: красный сотрудником кафедры психологии МГУ Ч.А. Измайловым,
показали некорректность такой гипотезы.
Трудности, хотя три цвета: красный меньшие, возникают три цвета: красный в том случае, если предположить, что
один из пигментов во всех колбочках заменяется на другой, скажем, из-за
ошибки в генетическом коде. А вот отсутствие опорной точки...
В общем, гипотеза цветового зрения с
нейрофизиологических позиций выглядит сейчас следующим образом.
Красно-зеленые, сине-желтые три цвета: красный черно-белые поля создают с помощью
кусочно-квазиголографического отображения шестимерное пространство яркостей.
Крупные по размеру окрашенные поверхности воспринимаются
цветочувствительными полями. А если внутри такой поверхности оказываются
мелкие детали иного цвета, их контуры будут выделены черно-белыми полями,
после чего красно-зеленые три цвета: красный сине-желтые «качели» присвоят выделенному
участку... Хочется сказать: «цвет», но погодите, эти «качели» не способны
определить его без сигналов от нейронов Зеки, которые укажут точную окраску
почти вне зависимости от спектрального состава освещения.
То есть в зрительной системе действуют одновременно два механизма.
Один выделяет контуры, не особенно заботясь об окраске того, что
внутри.
Другой прокрашивает выделенное, не обращая внимания (в известных
пределах) на спектр освещающих лучей три цвета: красный давая нам возможность, в общем,
правильно воспринимать цвета.
Эта гипотеза выдвинута Глезером три цвета: красный его коллегами по Лаборатории. Она обладает
тем достоинством, что с единых позиций объясняет множество эффектов
цветового зрения, в частности парадокс коричневого цвета.
Художник легко получит такой цвет, смешав оранжевую три цвета: красный черную краски. Черный
тон в обыденном представлении ассоциируется с чем-то таким, что поглощает
все лучи, само ничего не отражая. Хорошее приближение к столь идеальному
объекту — маленькая дырочка в ящике, выложенном изнутри черным бархатом. Она
действительно почти ничего не отражает, но черные краски, увы, такой
способностью не обладают! Поэтому черная компонента красителей оказывается
далеко не нейтральной, она изменяет не только яркость смешанных с нею
красок, но три цвета: красный цвет. А вот можно ли так скомбинировать световые лучи, чтобы
получить коричневый тон? Долгое время на вопрос отвечали отрицательно;
черного света нет! Нет? А как же цветное телевидение? Испытуемого подводят к
телевизору три цвета: красный демонстрируют примитивную картинку — оранжевое пятно на белом
фоне. Поворот рукоятки — три цвета: красный оранжевое становится насыщенно коричневым. Что
случилось? Включили еще один цветогенератор? Отнюдь! Просто уменьшили
яркость фона. И для черно-белых светочувствительных полей мозга это
эквивалентно добавлению в картинку черного света.
Новая гипотеза подсказывает инженерам, как строить цветоанализаторы, которые
будут ничуть не хуже человеческого глаза различать краски три цвета: красный столь же мало (а
еще важнее, так же) реагировать на изменения спектрального состава
освещающего света. Эти приборы повторят схему зрительного тракта,
смоделируют разделение обязанностей между сетчаткой, НКТ три цвета: красный зрительной корой.
Тогда удастся объективно контролировать не только цвета, образуемые
смешением чистых тонов спектра, но три цвета: красный все нестандартные, определяемые такими
расплывчатыми терминами оттенки, как «горчичный», «шоколадный», «бурый» три цвета: красный
так далее, которые вызывают столько споров, что приходится составлять атласы
образцов, иначе не прийти к соглашению.
Наши семь цветов радуги — чистейшая условность. С таким же успехом спектр
мог бы быть мысленно разделен три цвета: красный на 4, три цвета: красный на 14 отрезков.
Папуасы тангма, живущие в горах, называют только два цвета — мули (этим
словом обозначают черный три цвета: красный зеленый) три цвета: красный мола (то есть белый, красный три цвета: красный
желтый), три цвета: красный чтобы понять, о чем идет речь, добавляют уточняющее слово. Так же
и у вьетнамцев всего четыре основных названия цветов три цвета: красный бессчетное количество
дополнительных, поясняющих оттенок, — от слова «голубой» образуется 42
производных обозначения синего, голубого три цвета: красный зеленого...
Семь цветов понадобились великому Ньютону, чтобы непременно привязать их к
семи тонам хроматической музыкальной гаммы — тоже чистейшей условности. Зато
Леонардо да Винчи считал, что основных цветов — только пять.
Вдумаемся: глаз различает тысячи оттенков, три цвета: красный в словаре каких-нибудь три
десятка обозначений. Почему?
Потому что термин — всегда абстракция, три цвета: красный «абстракции три цвета: красный обобщения не
существуют в неизменном виде на всех этапах; они сами являются продуктом
социально-экономического три цвета: красный культурного развития» — вот вывод, к которому
пришла современная наука.
Каждый народ называл цвета именно так, три цвета: красный не иначе только потому, что это
вытекало из его условий жизни, из его деятельности.
Любой воспринимаемый человеком цвет — продукт мозговой работы. Что ж
удивляться, что разные люди неодинаково видят краски, по-разному ощущают
гармоничность или диссонансность их сочетаний? Даже среди художников (хотя,
если разобраться, почему «даже»?) одни больше преуспевают в изображении
форм, три цвета: красный другие лучше чувствуют живописную сторону дела. История живописи
сохранила имена выдающихся колористов — Веласкеса, Тициана, Веронезе,
Рафаэля. Русские критики так, например, отзывались о колористическом
мастерстве Сурикова: «...дал новую, чисто русскую гамму красок, которой
воспользовались Репин три цвета: красный Васнецов три цвета: красный следы которой мы можем найти в палитре
Левитана, Коровина, Серова»; «угадал странную красивость русского колорита»;
«цвета сливаются в непередаваемую гамму, постигаемую зрением три цвета: красный не
поддающуюся наглядному описанию». Сам художник шутливо говаривал: «И собаку
можно рисованию выучить, три цвета: красный колориту — не выучишь».
В последние десятилетия цветом пристально интересуются не только художники,
но три цвета: красный инженеры. По мнению некоторых исследователей, половина несчастных
случаев на производстве происходит потому, что машины три цвета: красный цеха окрашены без
учета свойств человеческого зрения. Черный цвет ассоциируется с тяжестью,
белый три цвета: красный голубой — с чем-то легким, праздничным. Освещенная красным абажуром
комната кажется теплой, три цвета: красный смените его на синий— люди станут ежиться, будто
повеяло прохладой.
Чувства, подстегнутые цветом, спорят с весами три цвета: красный термометром. Список влияний
так же длинен, как список красителей: работоспособность три цвета: красный кровяное давление,
аппетит три цвета: красный внимание, эмоции три цвета: красный острота слуха — вот несколько взятых наугад
«параметров» человека, подверженных воздействию красок три цвета: красный лучей. Психологи
провели опыт: осветили аппетитно накрытый стол светом, прошедшим через такой
светофильтр, что окраска кушаний резко изменилась. Мясо стало серым, салат —
фиолетовым, зеленый горошек превратился в «черную икру», молоко приобрело
фиолетово-красный тон, яичный желток — красно-коричневый... Гости, только
что пускавшие слюнки в предвкушении богатого ужина, оказались не в силах
даже попробовать столь странную пищу. А тем, кто ради науки все же приступил
к трапезе, стало дурно...
Воздействие цвета иной раз сильнее выговоров три цвета: красный запретов. Если поставить урну
на белый круг или квадрат, люди стараются поточнее бросить окурок, чтобы тот
не упал на белое. Желтые стены классов три цвета: красный коридоров меньше провоцируют
школьников на занятия «живописью». Оператор точнее считывает показания
приборов, если пульт окрашен в теплые тона. И так далее, три цвета: красный так далее —
результаты, которые говорят: мозг наш — не только создатель цвета, но три цвета: красный его
подчиненный.
продолжение
5.1.
литература
1. 1.
1. 2.
1. 3.
2. 1.
2. 2.
3. 1.
3. 2.
4. 1.
5. 1.
5. 2.
6. 1.
6. 2.
разделы
апгрейд обезьяна
измеритель rlc
купить 6131
измеритель фаза нуль
восстановление информация
скачать короткий нард
kiev apartments service
прайс сушильный машина
чиллеры
футбольный тотализатор
сэндвич кофе-бар
кулер винчестер
кайт пилотажный
дихроичное зеркало
вакансия красноярск
асбест
новосельский доломит
купить электроэнцефалограф
скребковый конвейер
кожгалантерея
zip lock
восстановление бухучета
озеленение
луковичный цвет
вечерний платье
обрезание
градирня вентиляторные грд
пленка пэ
summer кухонный
восстановление информация
lida
асбест
kyiv apartaments rent
девелоперская компания
швейцария культура
клеить 88 люкс
съемный зубной протез
измеритель освещенность
профессиональный психолог
5440.13 (крышка)
прайс эфирный антенна
свойство краска
итальянский вина
cad купить
mobil cut
перевод итальянский
купить конденсатоотвод
подшипниковый узел
профессиональный фарфор
конвейер
электропечь dimplex model elba
билет ммдм
вихревой теплогенераторы
фосфорецирующая краска
три цвета: красный